Войти
Logo
 

полезное

статистика

Пользователи : 1
Статьи : 870
Просмотры материалов : 2005121
Можжевеловое удилище
Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 
Ловля сома с квоком
Иван Алексеевич Белоусов с какой-то только ему свойственной теплотой любил всех людей. Но особенно дружил он с литераторами. Бывал он и у многих писателей. Наезжал в Ясную Поляну к Льву Николаевичу Толстому, подолгу живал в Апре-левке, что по Киевской железной дороге, у Николая Николаевича Златовратского. По вечерам в пруду они ловили карасей, а потом на берегу поджаривали их в сметане.
Лет тридцать тому назад встретились мы опять с Иваном Алексеевичем на берегу Москвы-реки, подле Малеевки. Время для рыбной ловли стояло подходящее, рябина только покраснела, а не созрела, но клев оказался отвратительным. Может, потому не брала рыба, что день выдался душный, да еще с востока то и дело порывами налетали знойные вихри. Пахло опаленной травой и сухой хвоей. Какая уж тут рыбалка! Потеряв терпение, мы оставили на берегу реки среди осок наши удочки и забрались в тень густой лещины. Я как-то невольно потянулся к ветке с не созревшими еще гроздьями орехов и только хотел сорвать небольшую веточку, как Иван Алексеевич мягко, но решительно отвел мою руку.
- Не нарушайте красоты природы... - произнес он умоляюще и уже одним этим тоном извинялся передо мной за свое незначительное насилие.
Я удивленно посмотрел на него. Белоусов, опустив голову, тихо добавил:
- Вот и я когда-то так же безразлично относился к растениям, но Лев Николаевич Толстой такой мне урок преподал, что до смерти не забуду. Даже рассказывать стыдно...
...Вот как-то в такую же пору я собрался в Ясную Поляну. Погода стояла отвратительная, не лучше сегодняшней - жара, духота, обжигающие ветры. Но по ночам еще пели соловьи, а они у нас в Подмосковье распевают до Петрова дня. Лето было в разгаре. Приехал я к Толстому и испугался: у него полно гостей. Да все сановитые: графы, князья, статские советники. Куда же мне, простому человеку, лезть в их общество! Собрался было повернуть сапоги в Тулу, но только Лев Николаевич растрогал меня - встретил, словно родного, сам проводил во флигель и долго упрашивал не обижаться. На кого же было обиду иметь? Без разрешения заявился - сам и виноват! - И тут Иван Алексеевич, печально посмотрев на меня, мягко и задумчиво улыбнулся.
Еще ничего не понимая, я вопросительно посмотрел на него.
- Понимаешь, уговорил ведь тогда меня Лев Николаевич остаться у него. Со мной оказались лески, крючки, поплавки, словом, полный рыбацкий набор. Переспал я в этом флигеле, раненько так направился в яснополянский бор и вырубил себе из можжевельника пару отменных удилищ. Искал, скажу откро
венно, долго. Почитай, десятка два кустов перебрал. Подсечешь под самую землю, очистишь, прикинешь на руке - у тебя не удочка, а оглобля. Дров наломал кучу, но все же напал на два хлыста - прямые, упругие, гибкие. В общем, попались редкост ные удилища.
   Вот одно из них...
Иван Алексеевич, порывисто вскочив, подбежал к реке, взмахнул своим можжевеловым удилищем с тем особым рыбацким шиком, когда в руках опытного рыболова вздрагивает на удочке только вершинка, а леса с чуть уловимым тоненьким звоном летит за десятки метров.
- Замечательное! - искренне похвалил я.
С благодарностью кивнув мне, Белоусов маленькой сухой ладонью с любовью огладил комель, потом чему-то виновато усмехнулся в седенькую бородку и, бережно положив на берег удочку, вернулся под тень орешника.
А ведь здорово мне досталось за эти удилища от Льва Николаевича, что и сейчас совестно... - признался он очень тихо и заметно покраснел.
- В чем же вы так провинились?
- Таиться не стану - было за что... Так бы Лев Николаевич не набросился. Но потерпи, дружок, все открою. День сегодня такой - не рыбацкий. Значит, было так. Тем же днем я накопал червей, снарядил свои удочки, разузнал у графской прислуги, где у них протекает речка, и зашагал туда.
Какие я луга увидел! А леса, а перелески - красота! Деревенские пастухи вблизи скот пасли, дашь алтын - тебе хлеба и молока притащат, а то и картошки с луком. Поначалу я изредка ночевал с ними на лугах, у костра, а потом и совсем перебрался к реке. Смастерил себе шалаш и забыл, что приехал в гости к Льву Николаевичу Толстому. Из ума вылетело, что под толстовскими дубами сижу. Да и как не забыть, когда меня рыбацкий азарт захватил... Понимаешь, так там хорошо клевала рыба - не оторвешься от поплавков.
Но вот как-то ранним утром, только занялась заря, я поднялся и стал раздувать огонь. Наладив костер, подвесил над ним котелок с чаем, умылся, присел и залюбовался пробуждением Дня. Погода стояла на редкость тихая. Где-то начинала свою песню горихвостка, ей вторили черные дрозды. В тот особенный день я даже расслышал, как на вершинах ближайших берез робко перешептывались листочки. Только, понимаешь, костер мешал: то и дело трещал валежник. Да еще где-то в лугах дерзко кричал коростель, а по утренней росе его голос так и раздается. Противная эта пичужка, но поди, останови...
И вот тут-то вдруг слышу, кто-то меня по имени и отчеству называет. Поднял голову. Батюшки ты мои! Сам Лев Николаевич ко мне пожаловал. Вишь, в какую рань поднялся. Пришел он тогда в это зористое утро, как сказочный богатырь: капли росы алмазами рассыпались у его ног, на лице горело солнце нарождающегося дня. Уселся Лев Николаевич подле меня, как-то внимательно и с интересом посмотрел на удочки, поставленные мною еще с вечера на берегу, и в его глазах забегали смешинки. Вижу, что доволен чем-то.
- Заполевал-таки своего беглеца, - сказал он и подоброму рассмеялся.
Потом с нескрываемым интересом оглядел лес, речку, луга - все в цветах, вздохнул глубоко и уже с сожалением сказал:
- Не особенный я рыбак, а вот охотником был азартным.
Значит, мы сродни с тобой. Бывало, вот таким утром выедешь на охоту, когда птички лесные, как детишки малые, после сна щебечут, не могут найти той особой ноты, которой они должны приветствовать восход солнца. А в это самое время в травах и в цветах луговые кузнечики, сверчки, разные букашки, мотыльки
и лесные таракашки только еще принимают утреннюю ванну, освежаются в капельках росы и в ожидании солнца молчат. В такое время мне всегда казалось, что природа с нетерпением ждет появления своего дирижера. Природе нужно, чтобы он взмахнул своей палочкой, и тогда зазвучит над лугами, над лесами, над речками и озерами самая нежная музыка. Вот так, по-моему, начинается настоящее утро! Утро солнца!
Замолчал он, из-под густых снежных бровей посмотрел на костер, перевел задумчивый взгляд на меня и еще добавил:
- Могу только позавидовать тебе, что ты так свободно встречаешь каждое утро в наших русских лесах. А я вот вынужден сидеть да выслушивать черт знает что. Нет! Пожалуй, и я переделаюсь в рыбака и здесь на берегу нашей тихой речки, под кудрявыми березами поставлю себе такой же шалаш, привяжу подле Шарика, и будем мы с ним рыбку ловить, уху готовить, любоваться красотой нашей природы да сказки придумывать. И будут мои сказки слушать пастухи и пастушки, косари и жницы, ягодницы и грибницы, малые крестьянские ребятишки.
Им я отдам свои сказки!
Вот ведь о чем размечтался тогда наш великий русский писатель! Посидел он еще немножко, поднялся и пошел к себе. Я вызвался проводить. Идем лесом, разговариваем. Лев Николаевич вспомнил свою молодость.
- С удивительным молодечеством ездил я на охотничьей лошади... А какая неповторимая красота в сборах на охоту! Какой незабываемый трепет овладевает тогда душой. Помню, как сейчас, как выжлятники поднимали отрыскавших гончих, как усаживались охотники с борзыми, как...
Но не договорил. Увидел можжевеловые кусты, в которых я вырубал себе удилища. Заметил порубку и остановился, замер в гневе. Протянул руку к куче веток, беспорядочно разбросанных мною при рубке, и совсем другим голосом, с какой-то тяжелой сердечной болью воскликнул:
- Какой это подлый человек поднял руку на красу нашего леса! Кто дал ему право губить кусты и деревья? Для народа лес растет! Мало ему было одной ветки, так смотри, он, мерзостный человечишка, почти весь можжевельник вырубил, да еще под самый корень топор заносил!
Лицом потемнел, губу прикусил. В глазах огонь промелькнул. Мне страшно стало. А какой стыд тогда меня взял! Эх, брат, и говорить сейчас стыдно! Ведь я, его гость, был этим человечишкой. Мог бы подобрать загодя подходящую вершинку, а то пошел махать секирой. Сколько понапрасну кустов испортил... -И Иван Алексеевич, тяжело вздохнув, замолчал.

Можжевеловое удилище