|
Иван Алексеевич Белоусов с какой-то только ему свойственной теплотой любил всех людей. Но особенно дружил он с литераторами. Бывал он и у многих писателей. Наезжал в Ясную Поляну к Льву Николаевичу Толстому, подолгу живал в Апре-левке, что по Киевской железной дороге, у Николая Николаевича Златовратского. По вечерам в пруду они ловили карасей, а потом на берегу поджаривали их в сметане. Лет тридцать тому назад встретились мы опять с Иваном Алексеевичем на берегу Москвы-реки, подле Малеевки. Время для рыбной ловли стояло подходящее, рябина только покраснела, а не созрела, но клев оказался отвратительным. Может, потому не брала рыба, что день выдался душный, да еще с востока то и дело порывами налетали знойные вихри. Пахло опаленной травой и сухой хвоей. Какая уж тут рыбалка! Потеряв терпение, мы оставили на берегу реки среди осок наши удочки и забрались в тень густой лещины. Я как-то невольно потянулся к ветке с не созревшими еще гроздьями орехов и только хотел сорвать небольшую веточку, как Иван Алексеевич мягко, но решительно отвел мою руку. - Не нарушайте красоты природы... - произнес он умоляюще и уже одним этим тоном извинялся передо мной за свое незначительное насилие. Я удивленно посмотрел на него. Белоусов, опустив голову, тихо добавил: - Вот и я когда-то так же безразлично относился к растениям, но Лев Николаевич Толстой такой мне урок преподал, что до смерти не забуду. Даже рассказывать стыдно... ...Вот как-то в такую же пору я собрался в Ясную Поляну. Погода стояла отвратительная, не лучше сегодняшней - жара, духота, обжигающие ветры. Но по ночам еще пели соловьи, а они у нас в Подмосковье распевают до Петрова дня. Лето было в разгаре. Приехал я к Толстому и испугался: у него полно гостей. Да все сановитые: графы, князья, статские советники. Куда же мне, простому человеку, лезть в их общество! Собрался было повернуть сапоги в Тулу, но только Лев Николаевич растрогал меня - встретил, словно родного, сам проводил во флигель и долго упрашивал не обижаться. На кого же было обиду иметь? Без разрешения заявился - сам и виноват! - И тут Иван Алексеевич, печально посмотрев на меня, мягко и задумчиво улыбнулся. Еще ничего не понимая, я вопросительно посмотрел на него. - Понимаешь, уговорил ведь тогда меня Лев Николаевич остаться у него. Со мной оказались лески, крючки, поплавки, словом, полный рыбацкий набор. Переспал я в этом флигеле, раненько так направился в яснополянский бор и вырубил себе из можжевельника пару отменных удилищ. Искал, скажу откро венно, долго. Почитай, десятка два кустов перебрал. Подсечешь под самую землю, очистишь, прикинешь на руке - у тебя не удочка, а оглобля. Дров наломал кучу, но все же напал на два хлыста - прямые, упругие, гибкие. В общем, попались редкост ные удилища. Вот одно из них... Иван Алексеевич, порывисто вскочив, подбежал к реке, взмахнул своим можжевеловым удилищем с тем особым рыбацким шиком, когда в руках опытного рыболова вздрагивает на удочке только вершинка, а леса с чуть уловимым тоненьким звоном летит за десятки метров. - Замечательное! - искренне похвалил я. С благодарностью кивнув мне, Белоусов маленькой сухой ладонью с любовью огладил комель, потом чему-то виновато усмехнулся в седенькую бородку и, бережно положив на берег удочку, вернулся под тень орешника. А ведь здорово мне досталось за эти удилища от Льва Николаевича, что и сейчас совестно... - признался он очень тихо и заметно покраснел. - В чем же вы так провинились? - Таиться не стану - было за что... Так бы Лев Николаевич не набросился. Но потерпи, дружок, все открою. День сегодня такой - не рыбацкий. Значит, было так. Тем же днем я накопал червей, снарядил свои удочки, разузнал у графской прислуги, где у них протекает речка, и зашагал туда. Какие я луга увидел! А леса, а перелески - красота! Деревенские пастухи вблизи скот пасли, дашь алтын - тебе хлеба и молока притащат, а то и картошки с луком. Поначалу я изредка ночевал с ними на лугах, у костра, а потом и совсем перебрался к реке. Смастерил себе шалаш и забыл, что приехал в гости к Льву Николаевичу Толстому. Из ума вылетело, что под толстовскими дубами сижу. Да и как не забыть, когда меня рыбацкий азарт захватил... Понимаешь, так там хорошо клевала рыба - не оторвешься от поплавков. Но вот как-то ранним утром, только занялась заря, я поднялся и стал раздувать огонь. Наладив костер, подвесил над ним котелок с чаем, умылся, присел и залюбовался пробуждением Дня. Погода стояла на редкость тихая. Где-то начинала свою песню горихвостка, ей вторили черные дрозды. В тот особенный день я даже расслышал, как на вершинах ближайших берез робко перешептывались листочки. Только, понимаешь, костер мешал: то и дело трещал валежник. Да еще где-то в лугах дерзко кричал коростель, а по утренней росе его голос так и раздается. Противная эта пичужка, но поди, останови... И вот тут-то вдруг слышу, кто-то меня по имени и отчеству называет. Поднял голову. Батюшки ты мои! Сам Лев Николаевич ко мне пожаловал. Вишь, в какую рань поднялся. Пришел он тогда в это зористое утро, как сказочный богатырь: капли росы алмазами рассыпались у его ног, на лице горело солнце нарождающегося дня. Уселся Лев Николаевич подле меня, как-то внимательно и с интересом посмотрел на удочки, поставленные мною еще с вечера на берегу, и в его глазах забегали смешинки. Вижу, что доволен чем-то. - Заполевал-таки своего беглеца, - сказал он и подоброму рассмеялся. Потом с нескрываемым интересом оглядел лес, речку, луга - все в цветах, вздохнул глубоко и уже с сожалением сказал: - Не особенный я рыбак, а вот охотником был азартным. Значит, мы сродни с тобой. Бывало, вот таким утром выедешь на охоту, когда птички лесные, как детишки малые, после сна щебечут, не могут найти той особой ноты, которой они должны приветствовать восход солнца. А в это самое время в травах и в цветах луговые кузнечики, сверчки, разные букашки, мотыльки и лесные таракашки только еще принимают утреннюю ванну, освежаются в капельках росы и в ожидании солнца молчат. В такое время мне всегда казалось, что природа с нетерпением ждет появления своего дирижера. Природе нужно, чтобы он взмахнул своей палочкой, и тогда зазвучит над лугами, над лесами, над речками и озерами самая нежная музыка. Вот так, по-моему, начинается настоящее утро! Утро солнца! Замолчал он, из-под густых снежных бровей посмотрел на костер, перевел задумчивый взгляд на меня и еще добавил: - Могу только позавидовать тебе, что ты так свободно встречаешь каждое утро в наших русских лесах. А я вот вынужден сидеть да выслушивать черт знает что. Нет! Пожалуй, и я переделаюсь в рыбака и здесь на берегу нашей тихой речки, под кудрявыми березами поставлю себе такой же шалаш, привяжу подле Шарика, и будем мы с ним рыбку ловить, уху готовить, любоваться красотой нашей природы да сказки придумывать. И будут мои сказки слушать пастухи и пастушки, косари и жницы, ягодницы и грибницы, малые крестьянские ребятишки. Им я отдам свои сказки! Вот ведь о чем размечтался тогда наш великий русский писатель! Посидел он еще немножко, поднялся и пошел к себе. Я вызвался проводить. Идем лесом, разговариваем. Лев Николаевич вспомнил свою молодость. - С удивительным молодечеством ездил я на охотничьей лошади... А какая неповторимая красота в сборах на охоту! Какой незабываемый трепет овладевает тогда душой. Помню, как сейчас, как выжлятники поднимали отрыскавших гончих, как усаживались охотники с борзыми, как... Но не договорил. Увидел можжевеловые кусты, в которых я вырубал себе удилища. Заметил порубку и остановился, замер в гневе. Протянул руку к куче веток, беспорядочно разбросанных мною при рубке, и совсем другим голосом, с какой-то тяжелой сердечной болью воскликнул: - Какой это подлый человек поднял руку на красу нашего леса! Кто дал ему право губить кусты и деревья? Для народа лес растет! Мало ему было одной ветки, так смотри, он, мерзостный человечишка, почти весь можжевельник вырубил, да еще под самый корень топор заносил! Лицом потемнел, губу прикусил. В глазах огонь промелькнул. Мне страшно стало. А какой стыд тогда меня взял! Эх, брат, и говорить сейчас стыдно! Ведь я, его гость, был этим человечишкой. Мог бы подобрать загодя подходящую вершинку, а то пошел махать секирой. Сколько понапрасну кустов испортил... -И Иван Алексеевич, тяжело вздохнув, замолчал.
|
